Никогда не следует предоставлять полного простора раскаянию, а наоборот - твердить себе, что раскаиваться значит к одной содеянной глупости присоединять другую. Если пришлось причинить какой-нибудь вред, то надо подумать, как возместить его добром. Если же за свой поступок подвергаешься наказанию, то к наказанию следует отнестись так, как к источнику чего-нибудь хорошего, как к предостережению, напр., других от такого же глупого поступка. Каждый наказанный преступник может смотреть на себя, как на благодетеля человека. Не будучи шпионом, можно многое подслушать, если умеешь хорошо видеть и на время забывать о себе. Но люди не умеют пользоваться разговором; они обращают слишком много внимания на то, что намерены сами сказать или возразить; человек же, умеющий слушать, часто довольствуется коротким ответом и беглым замечанием, сделанным просто из вежливости. В сущности же он старается запечатлеть в своей памяти все высказанное его собеседником и запомнить все его слова и выражения до тона и мимики включительно. 
Сколько бы не акцентировало современное общество внимание на счастье личности, ее интересах, оно приучило человека к мысли, что вовсе не его счастье является целью его жизни, а служебный долг или успех. Деньги престиж и власть - вот стимул и цели. Человек пребывает в иллюзии, что он действует в своих собственных интересах, тогда как в действительности он служит чему угодно, только не своим собственным интересам. Для него важно все, кроме его собственной жизни и искусства жить. Он живет для чего угодно только не для себя. Мы могли бы вообразить себе культуру, в которой люди не хотели бы заниматься живописью или строить мосты, но невозможно вообразить такую культуру, в которой люди отказывались бы жить. Тяга к жизни присуща любому живому существу, и человек не может не хотеть жить, независимо от того, что он думает по этому поводу. Выбор между жизнью и смертью скорее кажущийся, чем реальный; реальный же выбор - это выбор между хорошей и плохой жизнью.
Можно ли прощать? - Как можно вообще прощать, когда люди не ведают, что творят! Тут нечего прощать. Но разве человек знает когда-нибудь вполне ясно, что он делает? И если это по меньшей мере остается вопросом, то очевидно, что людям нечего прощать вообще, и оказывать милость есть вещь невозможная для разумного человека. 
Содержание нашей совести составляет все, что во времена
нашего детства постоянно, без всякого объяснения причин, требовали от нас люди,
внушавшие нам страх или уважение. Совестью пробуждается в нас то чувство долга
(это можно делать, а того нельзя), которое не спрашивает: почему я должен это
делать. Во всех случаях, когда, совершая что-нибудь, задаются вопросы:
"почему" и "для чего", человек поступает без участия
совести; хотя это не значит, что он действует вопреки ей. Вера в авторитеты
есть источник совести; следовательно, она является не голосом высшей
справедливости в душе человека, а отголоском мнений одних людей в другом
человеке.
Пока мы не чувствуем гнета нашей зависимости, мы чувствуем Злорадство происходит оттого, что каждому человеку в каком-нибудь отношении, хорошо им сознаваемом, живется плохо: его гнетет или забота, или раскаяние, или боль; постигающее зло приравнивает его к нам, вызывая в нас радость и успокаивая в нас чувство зависти. Если в известный момент человек чувствует себя хорошо, то он тем не менее накопляет в своем сознании несчастье ближнего, как капитал, которым он может воспользоваться, когда несчастье постигнет его самого; и в этом случае он чувствует "злорадство". Если всмотреться кругом, то на каждом шагу можно встретить 
